на работу выходим?
— Смотря по тому, как глотаешь! — Егор рассмеялся.— Если гладко идет, то тонкий, если заденет и царапает, то в самый раз!
— А когда вы просыпаетесь, Егор Матвеевич? — не скрывая своего открытого восхищения задиристым родственником, спросила Васена.
Дымшаков сел на подставленный ею табурет, достал из кармана матерчатый кисет, высыпал щепотку табака на обрывок газеты.
— Я, девка, по петуху равняюсь — он горло прочищает чуть свет, а я глаза продираю. С утра вот за сеном в луга смотался, конюшню почистил, в правление забежал, а оттуда к вам — и то не по доброй воле, а по нужде! — Он стянул с головы шапку, достал с ее дна бумажку, а шапку нахлобучил на колено.— Вот, Ксения Корнеевна, телефонограмма тебе: должна быть вечером на бюро райкома! А чтоб тебе одной не было скучно, зовут и меня, и Черкашину, и нашего преподобного Аникея, и его карманного парторга Мрыхина.
Ксения рванулась, почти выхватила из рук Дымшакова бумажку. Наконец-то! Она словно глотнула свежего воздуха и в изнеможении закрыла глаза, но тут же вспомнила, что не одна в комнате, и спросила:
— А вас-то зачем, Егор Матвеевич?
— Меня? — Егор поскреб затылок, криво усмехнулся.— Да уж, наверно, но чай пить кличет Коробин... Узел, видать, завязался тугой, и зубами но взять и одному не осилить, вот он и собирает людей на подмогу. Да о себе ты не болей — пропишут тебе успокоительных капель, в крайности, поставят горчишник на мягкое место, чтоб в другой раз но забывала, что начальство надо слушаться, и отпустят с богом...
— Хватит тебе об нее свой язык точить! — вступилась за дочь Пелагея.— Он у тебя и так не затупился...
— Тогда мне, может, мимо вашей избы проходить, если вы все такие обидчивые?
— Зря лезешь в бутылку, Егор! — останавливая сердитым кивком жену, сказал Корней.
— Ну, в бутылку меня не загонишь — горлышко узкое! — Дымшаков хрипло рассмеялся, обвел родственников сииневато-острыми в прищуре глазами.— А вы что ж думаете, это только ее касается, а мимо