смеха, и дородная, малиновая от вина и духоты женщина прикрикнула строго:
— Будет вам, бабы, страмотиться! Мужик не телок, чтобы держать его на привязи. Коль на молодую траву его потянуло, быстрей вяжи работой да заботой!
— Ничего-о! От травы оттащишь, он силосу нажрется!..
— Баба — она опиум для трудового народа! — гоготал рыжий мужик, запрокидывая голову и взмахивая длинными непослушными руками.— С ей в рай не попадешь!
— Остепенись, Афоня! — урезонивала его жена и дергала за подол розовой рубахи.— Вам, бесстыжим, завсегда рай!..
У печки, на противоположном конце стола, затевался спор, голоса там звучали еще сдержанно, но уже были полны скрытой насмешки.
— Дураку грамота вредна,— убежденно басил кто-то.
— Это точно! — соглашался сиплый, простуженный голос— Ежели у кого грамота малая, а власть ему большая дадена, то такому лучше не попадайся, обойди стороной. А то всех покусает и в ответе не будет!..
— Не тот, выходит, прав, кто прав, а тот, у кого больше этих самых прав...
— Раньше проще жили,— не то соглашался, не то возражал рассудительно мрачный голос.— Бога боялись, отца и мать почитали, за землю держались... А нынче человек исхитрился весь — на словах один, на деле другой, и червяк его день и ночь сосет...
— Бывает червяк который и пользительный,— ржал рыжий мужик.— На него можно агромадную рыбу поймать!
Ксения улавливала лишь обрывки разговора, вздрагивала и замирала от возгласов, от непонятного ожидания, тревожилась до озноба, хотя и не было никакой видимой причины для беспокойства — свадьба катилась звонко и весело, хмельной угар расслабил людей, сделал их мягче и добрее. Однако чувство тревоги уже не проходило, как будто кто-то вот сейчас ошалело ворвется в избу и всполо*<
шит всех диким криком и вся свадьба пойдет кувырком. Мало ли что можно ожидать хотя бы вот от этих двух мужиков — Дымшакова и Лузгина, приневоленных случаем гулять за одним столом. Они делали вид, что не замечают ДРУГ друга. Егор мрачно отмалчивался,