не стала оправдываться и ушла, раздавленная чудовищной несправедливостью, словно обкраденная в чем-то самом дорогом, чем она жила и дышала. Больше всего ее угнетало то, что она бессильна была доказать секретарю свою правоту, и все дни ждала: вот-вот позовут в райком и скажут, что она ни в чем не виновата, просто Коробин погорячился, потому что был односторонне информирован, введен в заблуждение... Но прошла неделя, другая, месяц, а о ней как будто забыли совсем. Правда, Иннокентий каждый день твердил, что ей нужно набраться терпения, скоро все выяснится, ее восстановят на работе. Все дело теперь за комиссией, которой было поручено обследовать черемшанский колхоз, и хотя он сам ее возглавляет, по не может пока добиться согласия Мажарова поставить свою подпись под общей докладной... Мало того что не захотел подписать докладную, так еще требует, чтобы прокуратура провела полную ревизию всех дел в колхозе!.. Но Ксения уже не верила Иннокентию ни в чем, не верила, что Коробину мешает какой-то там Мажаров, живущий без году неделю в районе, и все, что томило ее целый месяц, теперь нависало предчувствием слепой, неотвратимой беды... У кого же ей искать совета и поддержки, в отчаянии думала она, как жить дальше?
Переезд родных в Черемшанку не облегчил ее участи, не рассеял тревоги — среди своих она чувствовала себя еще более потерянной и одинокой. Занятые будничной суетой, они проявляли к ней обидное безразличие. Виной всему была, конечно, обычная житейская неустроенность, но от сознания этого Ксении не было легче.
Прошло ужо больше месяца, как семья вернулась под крышу родной избы, когда-то оставленной на разор и запустение; все старались навести в пей уют и чистоту, но в избе по-прежиему было пусто, голо и зябко, как в необжитом помещении. Со стен содрали остатки старых обоев, поскребли голиком бревна, помыли, но проконопатить заново было нечем, и за ночь избу выстуживало так, что в углах проступала белая, как соль, изморозь, а на одинарных рамах, точно наплывы