и желание все свести к одному скандальному собранию, где не было ни правых, ни виноватых.
«Значит, всем сестрам по серьгам? Или он нарочно все представляет в таком свете, чтобы выгородить меня? — подумала Ксения, обретая вдруг ту напряженную ясность мысли, какая всегда возникала у нее в критические и острые моменты жизни.— Но почему он ничего не говорит о том, что колхозники не хотят больше терпеть Лузгина? Или они заранее договорились с Коровиным не докапываться до сути?»
— Я думаю, что нам нужно осудить подобные собрания, где коммунисты, вместо того чтобы отстаивать принятые до этого решения, идут на поводу у отсталых элементов и даже помогают им срывать важные поджтические мероприятия,— ровно и тихо заключил Анохин.— Мне кажется, товарищи должны осознать, что они вели себя беспринципно, сделать соответствующие выводы и исправить свои промахи па следующем собрании. У меня пока все...
— Не слишком ли вы либеральны, Иннокентий Павлович? — Коробин привстал за столом, уголки губ тронула едва заметная улыбка.— Вы, кажется, готовы чуть ли не премии выдать товарищам, что они провалили такое важное мероприятие?
Раньше, когда разбирались «персональные дела» коммунистов, Бахолдин никогда не позволял себе ни такого тона, ни такой явной издевки над людьми — с любым провинившимся человеком он говорил, не унижая его достоинства, тихо, спокойно, но без малейших скидок, если дело касалось принципов. Он никогда не старался показать, как это делал сейчас Коробин, что все здесь зависит от его личной воли, от его решения. Поэтому Ксения не придала особого значения ироническому выпаду Коробина, словно это не имело к ней никакого отношения. Она знала цену этому мелкому начальственному куражу и не очень верила, что Коробин на самом деле собирается всерьез наказывать и ее и тех, кого пригласил из Черемшанки. Постращает для вида, и только.
Коробин раздраженно повертел головой, словно воротник тесно сдавливал ему шею, и наклонился к столу, разбирая лежавшие перед ним бумажки.
—