О, мы по достоинству оценим вашу смелость и постараемся не очень огорчить вас!..
Немцы дружно рассмеялись, а Пробатов с завистью взглянул на Конышева: «Ай да молодец! И ведь никому ни слова, что свободно говорит по-немецки! Грустно, что я так мало знаю даже тех, кто работает бок о бок со мной, кто является моей главной опорой!.. Куда-то все спешим, торопимся, в вечной суете, в кампанейщине, и не остается времени просто посидеть с товарищами за чашкой чаю, вглядеться друг в друга, понять, что мы собою представляем... Ведь в глубину души мы никого не пускаем. И не в этом ли корень многих наших срывов, секрет сложной, не имеющей границ работы?»
Молодой переводчик справился наконец с некоторой оторопью и смущением, перевел слова немца, ответ Конышева, и тогда настала очередь рассмеяться остальным.
Среди гостей Пробатов сразу заметил человека, державшегося с броской непривычной вольностью. Он первым выскочил из вагона — рыжеволосый, коренастый, в цветистой рубашке без пиджака. Пиджак он держал за петельку указательным пальцем, потом перекинул его через плечо, схватился за висевший на ремешке фотоаппарат и стал быстро снимать толпу, детей, милиционеров, застывших на краю перрона. Его короткие мускулистые руки заросли золотистыми и нежными, как пух, волосами, сквозь этот пух виднелись темные, как кляксы, крупные веснушки. Он громко и часто хохотал, когда его товарищи лишь сдержанно улыбались, задавал вопросы и каждый ответ записывал в блокнот.
Этот гость вызвал у Пробатова чувство настороженности, и он все время следил за ним с некоторым беспокойством, как бы проверяя по нему, как относятся немцы ко всему, что видят вокруг и слышат.
Гость этот нисколько не заботился о том, какое впечатление его настойчивость производит на других. Когда немцев стали разбирать по машинам, он втиснулся вместе с переводчиком и руководителем группы в пробатов-ский ЗИЛ. Кинув на откидное сиденье пиджак, он порылся в карманах помятых брюк, выловил черную изогнутую трубку, стиснул ее зубами,