и испортить ему «биографию» отрицательной характеристикой, с которой не везде сунешься, и наложить суровое партийное взыскание. С Дымшаковым все было сложнее — его бессмысленно было лишать работы на конюшне, он не боялся, что его проработают вот на таком бюро, потому что, получив взыскание, он ничего не терял в глазах односельчан, а скорее выглядел героем и страдальцем за народные интересы. Но, пожалуй, больше всего Коробин опасался злого и прилипчивого дымигаков-ского слова: выступит па любом собрании, высмеет — и пойдет гулять по району, передаваться из уст в уста. И ничего ты с таким дерзким и бесшабашным человеком несделаешь, не избавишься от него — не те времена! Оставалось, видимо, одно — ждать, когда Дымшаков споткнется, скажет что-то лишнее в душевном запале во вред себе, и вот тогда его можно будет поставить на место, взять над ним верх. Поэтому Коробин не мешал сегодня Егору свободно высказываться, грубить, хотя, судя по всему, терпению секретаря тоже приходил конец. Вот он рывком выхватил из пластмассового черного стакана пачку цветных карандашей и до хруста сжал их в кулаке.
— Не заноситесь, Дымшаков! Посмотрим, как вы. будете держаться в конце бюро, когда придет и ваш черед отвечать за антипартийные поступки!
— А вы меня загодя не пугайте, товарищ Коробин! — так же дерзко отвечал Дымшаков,— До конца бюро недолго ждать — доживу как-нибудь... Видать, вы заранее, не разобравшись ни в чем, каждому отмерили что положено...
— Очень рад, что вы высказались начистоту! — Коробин как будто обрел уверенность, говорил напористо и властно.— Теперь, надеюсь, всем членам бюро ясно, что стало бы с колхозом в Черемшанке, если дать иояную волю таким вот, с позволения сказать, коммунистам, как вы!.. О! Вы бы живо навели там порядок: что вам председатель— под суд его, об этом вы открыто заявили на собрании; что вам секретарь райкома — вы бы и без партийного руководства управились! Но здесь вы не обманете членов бюро своими сомнительными и политически вредными высказываниями!..