он.
Он набрал номер на белом телефоне, стоявшем на отдельном столике, назвал себя, стал расказывать о только что прошедшей коллегии. По тому, как он отвечал на вопросы человека, слушавшего его на другом конце провода, можно было догадаться, что он разговаривает с кем-то из тех, кто занимал должность повыше.
— Сейчас у меня сидят два колхозника из области, которую последние месяцы расхваливают во всех газетах и ставят в пример всем, а между тем там творится безобразие... Нет, я не преувеличиваю. Я и раньше вам говорил о подобного рода сигналах, но вы считаете, что Пробатов вне всяких подозрений. Да никуда я не лезу, да еще впереди самого батьки!.. Страдают ведь от этой затеи люди...
Неизвестно, что отвечал другой человек, но, судя по всему, между ним и министром согласия не было. Министр как бы нехотя опустил трубку, помолчал, не глядя на мужиков, потом снова стал набирать номер. В лице его появилось что-то упрямое и даже злое, словно он отваживался на что-то.
— Извините, что вынужден обратиться к вам за поддержкой и советом... Заведующий отделом, с которым я только что говорил, отнесся, по-моему, несерьезно к тому, что грозит нам большими неприятностями...
Министр рассказывал обо всем, что услышал от Егора и Корнея, терпеливо, не упуская ни малейшей подробности, припоминал другие сигналы, которые приходили из этой же области, и, похоже, на сей раз его слушали не только внимательно и не перебивали, но и сочувствовали тому, о чем он тревожился.
— Если вы не возражаете, я подошлю одного из ходоков к вам... Он коммунист, но на бюро райкома его уже исключили из партии за то, что он возражал против всей этой неумной затеи. Копию письма я тоже вам пошлю. А по линии министерства, я считаю, нужно послать на ме-
сто авторитетную комиссию — пусть хорошенько во всем разберется. Мы не имеем никакого права не отвечать на такие коллективные просьбы!..
Он положил трубку, выпрямился, и лицо его словно обмякло, порозовело, осветилось застенчивой улыбкой — казалось, ему