па березах, нарастали ледяные пласты. Когда затапливали печь, все начинало отпотевать
и слезиться. К подоконникам с двух сторон подвешивали бутылки, чтобы в них стекала по тряпочкам талая вода, на полу, не просыхая, стояли целые лужи, и мать бросала в них всякое тряпье. Избу словно не любили, не обихаживали, как прежде. Может быть, отвыкли от родного крова или не желали мириться с отсутствием тех простых удобств, какие имелись в заводском общежитии. Там вроде тоже ценить было нечего — барак как все бараки: серый, длинный, с тесными комнатушками, общей кухней в конце сумрачного коридора, но зато в каждой каморке стояла теплая батарея, на кухне ровно гудели газовые плиты, из крана лилась чистая вода. Хотя люди и относились к своему жилью как к чему-то временному, потому что постепенно перебирались в новые каменные дома и жили в бараке, как на перепутье к лучшей жизни, однако заводили цветы па подоконниках, вешали тюлевые занавеси, красили полы и даже покупали добротную мебель. Через год-полтора Яранцевы тоже перебрались бы в настоящую городскую квартиру из трех комнат, если бы всех не взбаламутил Роман и не уговорил вернуться в Черемшанку... А тут с утра нужно было топить печь, колоть дрова, таскать воду из колодца, а вечером сидеть при вонючей керосиновой лампе — ни почитать как следует, ни послушать радио, точно жили на вокзале захолустной станции в ожидании пересадки и все истомились в ожидании поезда, который почему-то не приходил...
Братья чуть свет уходили в мастерскую, вкатывали под ветхий навее очередной трактор и мучились с ним: не хватало запасных частей, работали на износившихся станках, нередко останавливался движок. Вечером, возвратяеь из мастерской, Никодим и Роман до глубокой ночи стучали в доме — то делали прируб для Никодима с Клавдией, то сбивали на скорую руку сени, то перекладывали дымившую печь. Васена допоздна пропадала в клубе, Клавдия, приехавшая наконец из города, когда Никодим пригрозил ей, что сможет тут прожить и один, бродила как неприкаянная