было поручено выражать тут партийную истину.
«Но ведь это чудовищно и дико! — в панике думала Ксения.— Как он смеет считать меня противником партии, ради которой я живу? И почему никто не останавливает его?»
Она чувствовала, что смятение и подавленность, связавшие ее, коснулись почти всех, кто сидел вокруг зеленого стола. Чтобы как-то скрыть и замаскировать свою растерянность, люди старались не глядеть друг на друга, искали какое-нибудь занятие, чтобы отвлечься: Синев листал том Ленина, будто углубился в поиски нужной ему цитаты; Анохин нервно и деловито рвал на тонкие ленточки лист бумаги, складывал вчетверо и снова рвал на еще более мелкие клочки; прокурор исчеркивал каракулями бумагу и, комкая, совал ее в карман; третий секретарь райкома Вершинин, по-военному выпрямив плечи; хмурил бро-
ви, казалось, озабоченный чем-то более важным, чем идущее бюро, и, наверное, больше всего опасался, что Коробин нечаянно поймает его взгляд и заставит дать оценку этому скандальному делу; перебирая кисти кашемировой шали, понуро сидела Любушкина. И только два человека — Дымшаков и Мажаров — держались с завидной независимостью и готовы были в любой момент встать и оспаривать доводы секретаря.
— Надеюсь, вам теперь ясно, что вы наделали своей политической близорукостью?
Ксения не сразу догадалась, что Коробин обращается к ней, и только когда Любушкина легонько подтолкнула ее, она встала, сжимая в руках носовой платок.
— Я вела себя в Черемшанке так, как подсказывала мне партийная совесть, как я чувствовала...
— Мы послали вас туда, товарищ Яранцева, не чувствовать, а проводить в жизнь указание райкома!
— Но разве прислушаться к тому, чего хотят люди, противоречит указанию райкома? — выдерживая тяжелый взгляд секретаря, спросила Ксения.— Зачем хитрить с колхозниками и поступать против их воли? Разве народ будет за это уважать нас, верить нам и идти за нами?
— Бросьте вы прикрываться высокими словами! Люди! Народ! — точно