будет!» Ломая кусты, брательник бросился на голос, оступился в яму, прихрамывая, выполз, задыхаясь от злобного бессилия: «Вот этими бы руками... как собаку... задушил!» Никита был по-медвежьи силен, если схватит, то и взаправду из его рук не вырвешься, но кому была нужна сейчас его дурная сила? Только позже Аникей разгадал в угрозе что-то новое, будто человек и не грозил ему, а объявил, что его ждет, объявил спокойно, как приговор.
С того вечера Аникей старался приходить домой засветло, а если запаздывал, приезжал на машине или до самого двора его провожал брательник. Дома Аникей приказывал Серафиме плотно занавешивать окна, закрывать на все засовы двери, не зажигать большую лампу. Ночи стояли душные, как перед грозой, в горнице было нечем дышать, распахивали двери в сени, но легче не становилось. Аникей спал тревожно, просыпаясь от любого случайного шороха или писка, и стоило лишь подумать о чем-нибудь, потянуть за ниточку мысль, как она уже не могла остановиться, разматывая бесконечный клубок до рассвета. Чем же обозлил он людей? Ведь последние два месяца пытался многих задобрить, никому не отказывал в просьбах, но никто ни разу не сказал ему спасибо, будто так и надо... Неужели они не прощали ему отобранных коров? Но он же расплатился со всеми, и не по дешевке, а дал хорошую цену, но тут, наверное, сколько ни давай, все будет мало! Иногда Аникей не отпускал от себя Никиту, оставлял ночевать, и тогда они, взяв дробовик, с опаской и осторожностью пробирались овражком к реке, и, молча раздев-
шись, лезли в теплую от дневного зноя воду и, крадучись, той же тропкой возвращались обратно...
Встреча у заброшенной усадьбы начала было забываться, когда однажды брательник чуть свет забарабанил кулаком в дверь.
— Ты что, Никита? Горим мы, что ли?
— Горим, но без дыма! — простонал брательник,— Дымшак со своим шурином уже больше недели как по Москве гуляют!..
— Ну и пускай гуляют, раз у них денег много! Нам-то какая забота!
— Денег у них хватит