не по силам, что это легко доказать, сравнив только две цифры — себестоимость молока и мяса во многих колхозах равна закупочной цене! Надо немедленно заявить, что мы ошиблись, что выполнять при таком положении взятые обязательства — значит идти на прямой обман и наносить
невосполнимый вред всем хозяйствам, всей экономике области. Первым твоим побуждением было тогда — немедленно, на ближайшем пленуме — вывести Конышева из состава бюро, но ты вовремя одумался и силой своей власти поставил его на место: пусть товарищ Коны-шев заботится лучше о том, как организована торговля, как идут дела в прокуратуре и суде, а сельским хозяйством займутся те, кто разбирается в этом получше! Но, может быть, позорнее всего то, что ты не стал слушать смертельно больного друга и оттолкнул его от себя!..»
Пробатову стало душно, горячие струйки нота потекли от висков к щекам, и он перевернулся на спину. Роптало у ног море, разбрызгивая мелкую водяную пыль, нещадно палило солнце.
И хотя после ванны врачи запрещали купаться в море, он встал и, слегка пошатываясь, забрел по пояс в воду, переждал, когда распластается по песку пенная волна, и бросился в гребень следующей, отдался на ее волю. Он плыл саженками, фыркая, а отплыв за границу прибоя, лег на спину, широко разбросав руки. Мягкий всепоглощающий свет окружил его со всех сторон... Звучала над городом надоевшая мелодия, на берегу смеялись и кричали люди, прогрохотала в бухте якорная цепь... Он видел белые дворцы, легкие, вознесенные на высоту ажурные дома, похожие на вправленные в зеленоватую яшму светлые камни, недвижное, будто нарисованное, нежное облачко над горами, и оттого, что он смотрел вприщур, все это расплескивалось в глазах радужными лучами, вызывая чувство нереальности, и хотелось раствориться в этом блаженном и вневременном покое...
Он едва доплыл назад и долго не мог отдышаться. Тяжело билось сердце, горячий звон наполнил голову... Но стоило прилечь на лесок, как он тут же опять спросил кого-то невидимого: «А какая же тогда