всех, а затем без особого труда опровергаете его доводы и возвышаетесь над ним, как сама правда. Метод не новый, но бесчестный!..
— Думайте, о чем вы говорите!.. Или вы решили, что мы с вас не сможем спросить со всей мерой партийной строгости?
— О нет! — Мажаров смотрел на секретаря, не расставаясь с насмешливой улыбкой.— Если и были прежде сомнения, то теперь они отпали. Вы можете все, товарищ Коробин, кроме одного — убедить меня в своей правоте.
— Да уж нагородили — семь верст до небес, и все лесом! — подала свой голос Черкашина, выглянув из-за спины Дымшакова.— Надо бы круче, да нельзя... Уж тогда вяжите в этот узел и меня, я ведь тоже против Аникея выступала...
— А вы полагали, что мы забыли о вас? — подхватил Коробин.— Исключать мы вас повременим, а строгача запишем! А по советской линии пусть с вас спрашивает председатель райисполкома. Но он человек покладистый, наверно, ограничится моралью, а я бы на его мосте подумал, что у нас за председатель Совета в Черемшанке!..
— Гони поболе из партии, гляди, ненароком и виноватый попадется!..— зло крикнул Дымшаков и стал демонстративно пробираться к двери.
— Кому-кому, а уж вам-то, товарищ Дымшаков, придется расстаться с партийным билетом!
— Сергей Яковлевич! — Синев снова вскочил, прижимая к груди томик Ленина.— Я решительно возражаю против такой меры!.. Я прошу записать мое особое мнение в
протокол!..
— Каждый волен оставаться при своем мнении, товарищ Синев, но те, кому здесь дороги интересы партии, кто не заражен интеллигентским скептицизмом, те знают, что им делать!..
Ксения поворачивалась то в одну, то в другую сторону, еще на что-то надеясь, но все шло как во сне, беспорядочно и жутко: что-то кричала с места Любушкина, порываясь запоздало выступить; остервенело сорвал с переносицы очки Мажаров и, протирая их платком, щурился с близорукой беспомощностью; хлопнув оглушительно дверью, вышел из кабинета Дымшаков; и лишь Коробин, сложив на груди руки, с мрачной отрешенностью наблюдал за всеми. Но