вот он разомкнул руки, поднял, как дирижерскую палочку, карандаш, требовательно оглядел каждого из сидевших за столом, и вслед за ним стали тянуться кверху и другие руки. Против голосовали только Любушкина и
Синев...
— Вы можете быть свободны, товарищ Яранцева! — Голос Коробина стал неприступно вежливым.— У нас на бюро есть еще и другие вопросы...
«Свободна? — подумала она, еше не до конца сознавая, что обрушилось на нее.— Но разве я не имею права уже больше находиться здесь? Разве...»
— Я хотела сказать...— начала она и вдруг поняла, что все уже кончено, что любые слова ее бессильны и бесполезны.— Я все равно буду в партии, что бы вы тут ни решили!.. Найдутся люди, которые...
Едва сдерживая рвущийся из горла крик, она как слепая пошла к выходу, ничего не видя, будто ощупью, оглушенная мертвой тишиной кабинета. Она не помнила, как миновала длинный сумрачный коридор, как спустилась по лестнице, и только на крыльце, когда ветер опахнул ее разгоряченное лицо и бросил в глаза горсть снежной пыли, пришла в себя. По площади, как предвестники бурана, метались белые вихри поземки...
Ксения медленно сошла со ступенек и, уже не скрывая слез, побрела через площадь, увязая в рыхлых наметах снега.
Дымшаков выскочил из райкома в полу- шубке нараспашку, безоглядно, в злом ожесточении пробежал по глухим улоч- кам районного городка и опомнился, лишь очутившись на пустынном большаке и ночном ноле.
Тут он почуял, что ветер холодит его открытую грудь, что идет он простополосый, сжимая в руке косматую шапку. Из томного перелеска, нудно поскуливая, дул обжигающий потер, трепал высохшие кусты бурьяна на обочинах. По мерзлой дороге с тускло отсвечивающими санными колеями текла шипучая поземка, обмывая Егоровы валенки.
Егору вдруг страшно захотелось курить, и, нашарив в кармане кисет, загородясь полой полушубка от ветра, он свернул трясущимися пальцами цигарку, жадно, до тошноты, затянулся дымом. Но легче не стало — будто кто наступил коленом на грудь и не отпускал, а