давил и давил...
— И скажи, что творит! Что творит! — крикнул он на ветер, точно был не один на большаке, а кто-то живой стоял рядом и мог посочувствовать ему.
Он погрозил в провальную темь кулаком и тут же ощутил безмерную усталость во всем теле. Вот так бы лечь на снег, уйти в дрему, и будь что будет! В конце концов, не все ли равно, когда подохнешь — сегодня или чуть позже? Зачем надрывать душу, терпеть всякие надругательства, когда никто не слышит тебя, хоть бейся головой об стену? И что больней всего — Коробин верит не тому, у кого сердце обливается кровью, а тем, кто давно ни во что не верит, вроде Аникея и Мрыхина — таким лишь бы дорваться до жирного корыта, а там их уже и не оттащишь...
Да и сам Коробин вел себя сегодня так, как никогда бы не посмел при Бахолдине. Видать, крепко надеется, что Алексей Макарович не вернется в райком. Разве тот позволил бы ему так показывать свою власть и силу? Старика можно было в любое время остановить на улице и спросить, о чем тебе надо, он выслушает до конца и тут же без всякой канцелярии решит твое дело. Если ты не прав, он тебе в глаза скажет и докажет, что ты не по прав-до и закону требуешь, а если правда на твоей стороне, он подбодрит и наставит: «Вот так и действуй. Райком тебя
поддержит». Человека в обиду не даст, кто бы он на был; потемнеет в лице, когда услышит, что над тем человеком мудрят, бросит гневно и коротко: «Это безобразие и дурость! Мы этому сейчас же положим конец! Советскую власть и ее законы никто не отменял и отменять не собирается!» А Коробин, видно, мыслит прожить на одном крике, но не по времени высоко берет — сорвет голос. Не может того быть, чтобы ему позволили тут чинить суд и расправу!..
Егор тяжело опустился на сугроб возле обочины, и снег мягко и пружинисто раздался под ним. Сразу стало легко и покойно ногам, сладкая истома разлилась по телу, и, откинувшись на спину, он долго смотрел в текучее хмарное небо без звезд, без просвета, облизывая с жарких, сохнущих губ снежинки. Он уж было совсем