но мы зла не помним! — как бы показывая широту натуры, торопливо подсказывал Лузгин.— Скажи, чего хочешь,—мы ни за чем не постоим!.. В заведующие фермой пожелаешь — брательника отведу, а тебя поставлю!.. Кладовщиком задумаешь — завтра же Сыроваткина в три шеи выгоню!.. Новый дом срубим, такой пятистенник отгрохаем, что все от зависти заболеют!.. Ну?.. Чего желаешь?
— Желаю, чтоб ты сдох поскорее! — ошалело и ненавистно закричал Егор, прижимая к груди кулаки.— Езжай, паскуда, пока я тебе морду не своротил!.. Езжай, говорю!
— Ну гляди, Дымшак! — угрожающе прохрипел Аникей.— Бывает, что и петух навзрыд плаче!... Попомнишь!
Он со всего размаха обжег Серого кнутом и завопил на ветер, будто выл по мертвому. Розвальни кинуло в кромешную темень, в ночь, в белесую кипень надвигавшегося бурана.
Дымшаков снова остался на дороге один. Ровно и не было только что здесь Аникея, не торчала из тулупа опухшая морда Мрыхина, будто привиделись в кошмарном сне и сгинули... Метался в мглистых полях ветер, шуршал поземкой в колеях, рыскал как зверь в придорожном бурьяне, словно искал потерянный след...
Егор опять качался навстречу ветру, пряча лицо от больно секущей крупы, думал о том, что пережил нынче за вечер, и в который раз ему нечем было дышать. Если бы не опалявшая душу ненависть к Аникею и Мрыхину, то было бы совсем невмоготу идти — одно это желание ее сдаться на милость своим недругам, не признать себя побежденным, будто толкало и толкало его в спину, давало силы переставлять ноги и не свалиться посреди дороги...
Наконец мигнул из темноты желанный огонек деревни. Услышав звонкие удары по наковальне, Егор завернул за первую от края избу и остановился. Уж не налево ли кто зашибает?
Ему не было никакого дела до того, кто полуночничал в кузнице, но привычное любопытство все же пересилило в нем, и он пошел в сторону от своего дома. Чем ближе подходил Егор к кузнице, тем слышней становился надсадный хрип старых мехов. Сквозь щели в двери сочились красные полосы огня. Дымшаков