по избе, вызывая у всех раздражение тем, что бездельничала, точно еще надеялась, что муж одумается и они уедут отсюда. А мать за день даже не успевала присесть, стараясь навести хоть какой-нибудь порядок, суетилась у печки, чтобы сготовить что-то на такую ораву.
Ксения, помыв посуду и подметя избу, уединялась в горенку, пугливо и мнительно прислушиваясь к самой себе, испытывая чувство человека, который заночевал один в пустом доме и подозрительно ловит любой шорох
и скрип, страшась неизвестно чего... Она боялась и уже хотела, чтобы мать заметила то, что начинало бросаться в глаза посторонним людям, на улице. Изредка она ловила на себе испытующе-любопытные взгляды и брезгливо отворачивалась, стыдясь чужой назойливости и внимания. Перед тем как лечь, в постель, она задерживала окна и, стоя в одной рубашке у зеркала, придирчиво рассматривала заметно раздавшиеся бедра, трогала набухшие груди. С каждым днем она становилась, все более вспыльчивой и злой, нестерпимо отравляла жизнь часто подступавшая тошнота, какая-то отупляющая сонливость.- Она осунулась, под глазами как пыль, легли коричневые тени...
Завозилась: на. топчане Васена, натянулась, сладко зевнула и, рывком откинув одеяло, застучала голыми пятками по полу.
— Застудишься, дуреха!— крикнула Ксения.— В избе хоть тараканов вымораживай!
— Ничего мне не- сделается, я закаленная! — Васена подбежала к окну, рачздериула шторки.— Гляди, на улице что творится! Красотища!..
На взгорье, за далеким леском, словно занимался пожар— всходило солнце. Багровое пламя его продиралось сквозь частокол осинок и берез, как бы оставляя на сучьях огненные космы, бросая алые отсветы на снежную целину. Казалось, песок вот-вот рухнет, охваченный буйным огнем. Под окном па, белому, точно крытому глазурью, сугробу текла и струйчато дрожала тень от валившего из трубы дыма.
— Наши уже встали, видишь?
Васена кивнула на. сугроб и забегала по горенке, выбрасывая вперед, руки. Ночная рубашка колыхалась на ней как колокол. Васена