голову, положив на сукно стола сжатые до побелевших суставов кулаки, храня в уголках губ снисходительную улыбку. Было непонятно, что в ней преобладало — то ли презрительное показное равнодушие к тому, что он услышал, то ли скрытая тревога. Еще час назад он был здесь главным лицом, диктовал всем свою волю, от его последнего слова решилась судьба нескольких человек, и никому даже в голову не приходило оспаривать у него это право. В одну минуту его лишили и этого права, и чувства прочности своего положения, и вдруг он оказался в унизительной зависимости от всех, кто сидел в его кабинете, да и кабинет уже будто не принадлежал ему...
— Разрешите тогда? — полувопросительно и робко сказал председатель райисполкома Синев и, отставив в сторону стул, поднялся, распрямляя сутулую спину.— Прежде всего хотелось бы сказать добрые слова об Алексее Макаровиче Бахолдине, который отдал нашему району чуть ли не всю жизнь. Жизнь подвижника и настоящего коммуниста!..
— Верно!
— Непременно представить к награде!
— Редчайшей души человек — таких поискать. Константину показалось, что эти дружные выкрики были неприятны не только Коробину, болезненно изменившемуся в лице, но и Пробатову, который мог бы сам догадаться сказать эти слова о старом товарище и друге, а теперь должен был присоединиться к тому, что говорили о Бахолдине другие.
— Что же касается моего мнения о кандидатуре будущего секретаря,— Синев помял двумя пальцами на переносице розоватую отметину от очков,— то я остановился бы на кандидатуре молодого товарища, недавно прибывшего к нам. Его политическая зрелость и партийная смелость сегодня откровенно порадовали меня. Мы слишком притерпелись ко всякому шаблону, и нам до зарезу нужны люди со свежим и непредвзятым взглядом... Я имею в виду товарища Мажарова!
— Да что вы! — Константин ужаснулся и судорожно метнулся навстречу Синеву.— Терентий Родионович! Вы же совсем не знаете меня!.. Ну какой же из меня секретарь, Иван Фомич? Вот странные люди!..
Не сдерживаясь,