иду и могу в момент сквозь землю провалиться, а все чего-то жду, вроде чудо какое должно произойти... А ты, выходит, всю свою жизнь наперед до самой могилы видишь?
— Тебе бы, дед, в пустыне пожить, где еще дикие племена бродят,— морщась, протянул Роман.— Они, может, тебя и за Христа бы приняли, заслушались...
— Ты над кем изгаляешься, поганец? — Дед стукнул палкой об пол, затряс гривастой седой головой.— Молоко на губах...
— Оставь его, тятя.— Корней подвинулся на лавке, освобождая место отцу и вошедшей следом за ним Васене.— Мечется как угорелый и норовит любого цапнуть, лишь бы самому полегчало!.. Мать, налей старику чайку погуще...
— Ну его к псу, это хлебово! — Натужно дыша, дед присел к столу.— Ты бы, Полюшка, поискала чего покрепче, а то что-то грудь теснит, дыхнуть не дает...
— Сопьешься, тятя,— недовольно сказал Корней.
— Иной всю жизнь тверезый, и никто ему не рад... Гремя ключами, Пелагея достала из шкафчика настоянную на рябине бутылку водки. Дед отломил от буханки хлеба поджаристую корочку, понюхал ее, озорно сверкнул глазами из-под клочкастых седых бровей.
— Не вешай голову, внучек, ты еще получишь портфелю в руки, натешишь душеньку!.. Голос у тебя, как в радиве, громкий, а чтоб орать на других, много ли ума надо? Вон как Липкой разоряется на всю деревню, и горя ему мало!.. Му, пей, Иван, досуха, чтоб не болело брюхо!
Граненый стаканчик доргался в его руке, как живой. Недоверчиво покосившись, дед еще крепче сжал его узло-ватыми пальцами, поднес ко рту, лязгнул зубами о край. - Вре-ошь,— просипел он,— не вырвешь-си-и!..
Разом опрокинув стаканчик в рот, поцеловал донышко, вытер тыльной стороной ладони мокрые губы, потянулся за картошкой.
Пригибаясь з дверях, на кухню протиснулся Никодим, смущенно улыбнулся. Он тяжело опустился на заскрипевший табурет, неуклюже пригладил пятерней взлохмаченные волосы, с бережной робостью, будто боясь раздавить, принял стакан чаю из рук матери.
— А где же Клава, Дым? — с нежностью глядя на брата, спросила