выбритую до атласного блеска голову. «Не знаю, как товарищи, но я считаю, что для нас было бы великой честью, если бы наша идея нашла поддержку! — Он говорил торопливо, все время держа руку над головой, как бы предупреждая, чтобы его не прерывали, дали ему высказаться до конца.— По-моему, это грандиозно!.. И я буду счастлив, если на нашу долю выпадет такая удача!.. Нечего тут и раздумывать — пока не поздно, первыми заявить о своей инициативе. Иначе областная организация не простит нам такого малодушия».
Словно смущенный излишней приподнятостью этой речи, неторопливо поднялся Конышев, хотел, видимо, что-то сказать, но раздумал и, молча подойдя к окну, стал смотреть на заснеженную площадь с памятником Ленину
посредине. Все ждали, что он вот-вот заговорит, а он стоял спиной ко всем и точно любовался искрящимися на солнце снежинками — ветер сдувал их с крыши, и они мерцающей пылью клубились за стеклом. Тогда, как бы прерывая неловкую паузу, взял слово Журихин, заговорил медленно, взвешивая каждое слово: «Предложение заманчивое, что и говорить... Но мне кажется, нужно все основательно продумать, выявить все наши резервы и возможности, подвести под такие высокие обязательства техническую базу, а тогда уже бросаться в бой...» И здесь неожиданно отозвался стоявший у окна Конышев: «У немцев есть такая поговорка: собственных ног не обгонишь!» — «Что вы этим хотите сказать? — спросил Пробатов, которого уже расстраивало то, как его товарищи отнеслись к дорогой для него задумке.— Вы не верите, что мы справимся с такой ношей?» — «Я просто не хотел бы обманываться сам и тем более вводить в заблуждение людей,— тихо ответил Конышев.— В любом случае мы не должны отрываться от реальной действительности! Я всегда боюсь, когда мы переоцениваем свои возможности. Я за трезвый и разумный расчет и против всякой шумихи, которая не раз приносила нам вред в недавнем прошлом».— «Наивные вы люди!— Инверов снова очутился посредине кабинета, размахивая руками, блестящая его лысина стала пунцовой.—