поразился, как быстро изменился Мрыхин в лице, упрятал в заросли рыжих ресниц глаза, презрительно сжал губы.— Как ее по имени и отчеству?
— Авдотья Никифоровна,— процедил сквозь прокуренные зубы Мрыхин, опять напуская на лицо выражение обидной заносчивости.— Дело твое, но я бы особо не приучал...
Конечно, он бы не поверил Константину, если бы тот признался, что полторы недели, которые он прожил в Че-ремшанке, его больше всего тревожило и мучило то, что люди стали относиться к нему с непонятной сдержанно-стью и холодком. Внешне все выглядело по-старому — они приветливо здоровались с ним, отвечали, если он о чем-
нибудь спрашивал, но сами не. обращались к нему ни с какими просьбами, ни разу не остановили на улице, не пришли поговорить. Он терялся в догадках, потому что раньше, когда он ходил по избам, люди были с ним сердечно-откровенны, а теперь он с болезненной мнительностью приглядывался к ним и недоумевал — что случилось, чем они недовольны?
Константин распахнул дверь в коридор и, уже не надеясь застать там Гневышеву, негромко окликнул:
— Авдотья Никифоровна! Вы еще здесь?
— Туточки! — живо отозвалась доярка и, поправляя на ходу платок, приблизилась к нему.— Я по старой памяти хотела вот Мрыхина попытать, вы-то человек у нас новый...
— Ну что ж, попытайте, а я послушаю.— Он пропустил ее вперед.—Выкладывайте свои претензии.
С минуту бывший парторг и доярка с непонятной враждебностыо смотрели друг на друга: он — откинувшись на спинку венского стула, чуть покачиваясь на задних его ножках, а она — вскинув голову, не скрывая презрительной насмешки.
— Скажи, по какому такому праву мне дополнительную оплату за тот месяц не начислили?
— А я что тебе, кассир или бухгалтер? — Мрыхин хмыкнул, не скрывая издевки и словно радуясь, что с него теперь взятки гладки.— Чего ты ко мне-то пристаешь?
— Как нам удои повышать, так ты горло не жалел, агитировал, сулил и оплату и премии, а нонче, выходит, ни при чем, только пьешь чай с калачом? Не притворяйся! Вдвоем,