аман, аман, аман!.. Аман, аман, аман.., черные, как уголь, глаза, аман, аман, аман...— и так далее.
Когда цыган запел о черных глазах, вперед выступила цыганка и, сделав круг, вернулась на прежнее место. Следом за нею то же самое проделали остальные пять цыганок. Среди этих одетых в лохмотья женщин были две юные девушки. Но все они были одинаково худы, лица у них были смуглые, губы бескровные, глаза горели лихорадочным огнем, черные волосы торчали во все стороны. Выйдя вперед, они принялись подпрыгивать, топать ногами и выделывать непристойные движения. Турки созерцали все это с величайшим удовольствием; особенно им нравилось, когда, вертясь, женщины хлопали друг друга босыми подошвами по обнаженному телу. Звуки этих ударов, напоминавшие пощечину, приводили зрителей в восторг. Распивая мастику, воины веселились.
Когда представление окончилось, старая цыганка вновь подошла к столу.
— Паричек хочешь? — спросил милязим.— Паричек? А почему у вас медведя нет?
— Издох, издох медведь наш, джанэм,— ответила старуха вздыхая.
— Если б медведь был, тогда и куруш бы нашелся,
— И я бы дал,— отозвался один солдат,
— И я,— повторили все по очереди.
Вдруг онбаши снова толкнул милязима в бок и указал ему на мост.
— Э... что такое?— спросил начальник,
— Какой-то человек. Не комита ли?
Милязим посмотрел и велел одному из низамов стать на часах. Низам исполнил приказание—он встал, несколько раз кашлянул, взял в руки ружье и едва успел занять свое место, как с механой поравнялся прохожий, наружность которого нисколько не была подозрительной. Он был обут в лапти из недубленой кожи, ноги до колен были обмотаны онучами, на плечах красовалась гоба из толстого сукна, на голове — баранья шапка, называемая кылпаком, которая делала его похожим на большой гриб.
Его неуклюжесть казалась тем разительней, что была явно напускной, словно он нечаянно или умышленно нацепил на себя чужую шкуру. Глуповатая гримаса на его лице совсем не соответствовала смышленому и даже