начался дикий танец, с той только разницей, что в середине круга прыгал и рычал болгарский крестьянин, изображавший медведя. Солдаты хохотали до слез, к грохоту барабана и резким звукам дудки прибавились одобрительные выкрики доблестного воинства. Веселье продолжалось около получаса, после чего турки сдержали слово и наградили цыган. Выглядело это довольно оригинально. Когда старая цыганка подошла к столу, милязим тянул из кармана кошелек, взял из кошелька монету и подозвал цыганку поближе. Та нагнулась, и турок, плюнув на монету, прилепил ее ко лбу старухи. То же самое проделал онбаши и солдаты. Цыганка выпрямилась, смахнула в руку деньги с облепленного монетами лба и протянула одному из мужчин. Цыгане начали собираться в путь. Перед уходом они столпились у дверей механы и попросили напиться. Механджи вьшес им ведро воды, ковшик и буханку хлеба. Они поблагодарили его, похвалили за доброту, пожелали всех земных
благ и поспешно удалились. Спешка была вызвана тем, что они украли ковшик и хотели отойти подальше, пока Пето не заметит пропажу. Но опасения цыган были напрасны. Пока они прятали ковшик, механджи старался заслонить собою крестьянина, изображавшего медведя, от взоров турок. И в самом деле, одновременно с цыганами исчез куда-то и крестьянин. Под орехом остались только низамы, но поскольку еще до заката солнца их ум, память и бдительность были затоплены мастикой, их тоже можно было считать отсутствующими. Механджи принес из дома подушки, и они уснули. Уснул и часовой на посту. Семь носов под аккомпанемент жужжания комаров, гудения жуков, кваканья лягушек, лая собак, мычания коров и ночного плеска реки исполняли свой ноктюрн.
Сытые и пьяные воины спали богатырским сном. Их не разбудили бы ни пушечные выстрелы, ни труба архангела Гавриила. Сон их стал особенно крепок, когда на востоке появилась светлая полоска — предвестница зари. В этот ранний час к милязиму подошла свинья и, хрюкая, обнюхала его нос и рот, прикасаясь к ним своим пятачком, а потом стала что-то