искать под головой милязима, отталкивая ее рылом. Милязим только ворчал и, улыбаясь сквозь сон, восклицал:
— Играй... танцуй... танцуй... танцуй...— Наконец он махнул рукой, и свинья отошла в сторону.
Свидетелями этой сцены были механджи, хозяйка, ее старая мать, молодая девушка и какой-то молодой человек, одетый в пальто, фес, панталоны и сапоги а-ла-франка.
Откуда же он взялся:
А случилось это вот как. После описанного выше представления, пока цыгане со всяческими предосторожностями воровали ковшик, крестьянин, плясавший у них за медведя, проскользнул в механу, но направился не в кофейню, а в квартиру хозяев. Едва переступив порог, он очутился в объятиях хозяйки, которая называла его Стояком, а он ее матерью. Старуху он также называл матерью, только «старой». Когда она спросила, почему он так долго не приезжал, он ответил, нисколько не заикаясь:
— Работы было очень много, старая майка... и побывал я не в одном месте.
— Ведь вот уже полгода, как тебя не было!
— За эти полгода я не все успел сделать...
— Где же ты был?—спросила девушка.
— Где только я не был! В Румелии, в Македонии, в Сербии, в Румынии... ну и Болгарию исходил вдоль и поперек.
— Ты устал и голоден,— заметила хозяйка.
— И голоден и устал,— ответил он,— сегодня я с самого утра на ногах, а тут еще вместо отдыха пришлось разыгрывать перед турками комедию... Это меня бесило пуще всего.
— Дитя мое, родной мой,— восклицала хозяйка, укладывая подушку перед камином.— Садись вот здесь, отдохни.
— Нет, я прежде переоденусь.— Сказав это, он снял шапку, и лицо его сразу преобразилось. Гусеница превратилась в бабочку. Молодого человека нельзя было назвать красавцем, но он был недурен собой: брюнет, с правильными чертами лица и с тем смышленым выражением, которое даже некрасивого мужчину делает привлекательным. У него были коротко подстриженные волосы и усы. По виду ему можно было дать лет двадцать пять или