время он .справлялся сам: ведь бывало — за весь день ни одна живая душа не зайдет в механу. В такие дни Пето предавался размышлениям, дремал, мечтал и, подобно литовским весталкам, поддерживал неугасаемый огонь в очаге, не переставая, однако, прислушиваться ко всякому шороху. Он до того изощрил свой слух, что слышал скрип телеги, когда она была еще за горой, и крик погонщика скота в Систове. Стоило кому-нибудь подойти к механе, как Пето тотчас бросался к очагу, подсыпал углей и принимался мехом раздувать огонь.
В тот день, с которого начинается наше повествование, Пето решительно нечего было делать. Он сел на скамью, сложил руки на груди, закрыл глаза и лишь изредка помахивал рукой. Виновниками этих движений были мухи, которым он разрешал странствовать по всему лицу, кроме носа и верхней губы. Как только какая-нибудь муха приближалась к ноздрям, механджи сейчас же просыпался и с досадой махал рукой, а иногда даже бранился, удивляясь, чем может интересовать, мух его нос. О ужас! Он подозревал их в шпионаже.
— Шпион! — выругался он, потирая пальцем переносицу.
Перед окном промелькнула какая-то тень. Пето встал и направился к очагу. В комнату вошел человек, за ним другой, третий, четвертый, пятый, шестой и седьмой. Хозяин пересчитал их, хоть ни разу не обернулся, казалось всецело поглощенный раздуванием огня в камине, и даже понял, кто они, хоть на них не смотрел. Это были низамы из полка, расквартированного по различным
придунайским городам. На первом был офицерский мундир, на груди, у него красовался офицерский знак, сбоку, висела короткая сабля, за поясом — револьвер, голову прикрывал красный фес с форменной кистью, а ноги были обуты в туфли с застежками. Остальные были в солдатской одежде, но нашивки у одного указывали на то, что он был старший в десятке, то есть онбаши. Офицер был в чине милязима, то есть в чине, который соответствовал самому низшему офицерскому чину в европейских армиях.
Он пересек горницу, направляясь к скамье, сел, снял туфли и поджал