дела?
Никола встал, взглянул на старуху и промолвил:
— Я, бабушка, служить начал.
— Вот видишь,— отвечала она.— Ступай же на свою службу. Не сиди здесь. Впрочем, если тебе дозволят...
Баба Мокра говорила с Николой тоном нравственного превосходства, который ему был приятен. Не отдавая себе отчета, он повиновался ей. Старуха осталась на берегу, а Никола ушел.
Сказав старухе, что он служит, Никола имел в виду служение Болгарии, о котором говорила ему Иленка. Этот-то памятный разговор с девушкой и придал его мыслям столь нелепое направление.
Нелепое, конечно, с точки зрения практической. Но разве есть хоть капля разума в том, что человечество прожило долгие века с верой в чудеса и во вмешательство потусторонних сил в обыденные людские дела. Ведь и человечество пережило пору младенчества, и оно создавало себе кумиры, в которые безгранично верило. Никола же не создавал себе никаких кумиров. Он просто мечтал: если бы «она» приказала ему — он бросился бы в пропасть; вот бы обратиться в лебедя и привезти ей султанский фирман. Он не верил в это. Он просто грезил наяву. Если бы старуха не помешала ему, он, быть может, провел бы на берегу всю ночь. Во тьме ночной мечты его приняли бы, вероятно, другой характер. Но старуха помешала ему, приказав уйти, и он послушался. Только отойдя на большое расстояние от пропасти, он спросил себя: почему он послушался, почему подчинился старухе? Баба Мокра! Он что-то слышал про нее, но что именно, не мог припомнить. «О каком разрешении она говорила?» — думал он и, размышляя таким образом, шагал к дому Станко за нелегальными газетами. Станко жил в школе, вернее школа находилась в его квартире, состоявшей из двух горниц: класса и кухни. В классе не было ни парт, ни столов. Только книжная полка, доска да висевшая на стене карта Европы, изданная в начале нынешнего столетия, указывали, что это класс. Ученики во время занятий сидели на полу. Было воскресенье, и потому в классе находилась семья Станко: жена и пятеро малюток.