Сам знаешь, эфенди.
— Тс-с,— таинственно шепнул турок, мотнув головой.— За этот «эснаф» в тюрьму сажают, вешают, головы отрубают... Понял теперь?
— А-а....— удивился Пето, покачивая головой.— А я-то думал, это какое-нибудь ремесло а-ла-франка.
— Нет, не то... — Что ж это такое?
— Должно быть, что-нибудь а-ла-франка... «мисти-шуг» какой-то, одним словом комита...
— Гм...— вздохнул механджи.
— Нас по этому случаю сюда прислали, и мы останемся в твоей механе, чтобы следить за комитой.
Пето ничего не ответил, и в горнице воцарилась тишина, которую прервал милязим, обращаясь к онбаши: — Поставь часового, да растолкуй ему, что и как.
— Э?—недоумевал онбаши,—что и как?
— Пусть глядит на мост, а когда увидит что-нибудь вроде комиты, пусть задерживает и зовет караул... Понимаешь?..
— Понимаю, эфенди,— ответил онбаши и немедленно позвал одного из солдат; тот встал, надел туфли, взял в руки ружье и ждал команды. Онбаши вышел с ним, и слышно было, как он давал ему наставления относительно комиты. Потом он вернулся.
— Э?— спросил милязим.
— Все в порядке, эфенди. Мост вот так, а часовой — вот так.— Эти слова были произнесены с соответствующей жестикуляцией.— Мышь и та не пробежит незамеченной мимо часового.
— Пускай себе мыши, собаки, кошки и даже люди проходят, только бы нам комиту поймать.
— Не уйдет,— ответил онбаши, усаживаясь на скамью,— разве только к Беле пойдет.
— И там часовые. Последовало довольно продолжительное молчание. Турки погрузились в размышления, чего никто, кроме них, не умеет так мастерски делать. Степенно сидя вдоль стены, они размышляли. Механджи поставил чашки на место, помешал огонь, присыпал золой угли, уместил
кофейник так, чтобы вода не остывала. Потом посмотрел во двор через открытую дверь, высморкался в фартук, набил трубку, закурил, сел рядом с милязимом и вздохнул.
— Беда, эфенди.
— А что такое?—спросил турок.
— Жить стало плохо.
—