получали продовольствие в казармах, а штатские кормились за счет
деревни, где среди жителей устанавливалась очередь. Таким образом, милязим, посылая Пето к старосте, давал ему понять, что и он, как житель Кривены, обязан кормить гостей и, больше того, как хозяин дома, в котором гости остановились, обязан открыть эту очередь. Механджи понял намек. Он пошел не к старосте, а в сени и предупредил жену, что надо приготовить солдатам еду. Жена вместе с дочерью тотчас же занялась стряпней.
Обстановка той половины дома, где жила семья механджи, несколько отличалась от обстановки кофейни. В этой большой комнате не было ни скамеек, ни каких-либо других приспособлений для сиденья, не было даже софы — обычной мебели в домах зажиточных людей. Здесь стоял только очень низенький круглый столик, прислоненный к стене, да полки с кухонной и столовой посудой. Пол был покрыт стертыми рогожками, а у стены лежала груда продолговатых подушек, набитых соломой и шерстью и обтянутых с одной стороны узорчатым фиолетовым ситцем сомнительной свежести. Эти подушки служили и для сиденья и для спанья. У одной стены над широкой каменной плитой возвышался очаг, снабженный внутри перекладинами, к которым на цепях привешивались медные котлы. Возле порога на толстом деревянном гвозде висел котелок с водой и жестяной ковш. Так выглядела эта комната, которая служила в одно и то же время кухней, спальней, столовой и гостиной.
Три женщины, находившиеся здесь, олицетворяли собой три возраста: старческий, зрелый и юный. Первый был представлен старухой, которая сидела на полу и пряла шерсть. Достойной представительницей молодости была девятнадцатилетняя или двадцатилетняя красавица, наделенная силой и здоровьем. Она сидела рядом со старухой и вышивала красным гарусом по шерстяной ткани. Женщина в зрелом возрасте суетилась по комнате, поглощенная хозяйством.
До прихода солдат дверь в комнату была открыта. Но, завидев их, женщина немедленно заперла ее.
— Зачем?—спросила старуха.
— Солдаты,— последовал